Я плююсь пеплом
Жанр:
  • Фантастика
  • Боевик
  • Ужасы
  • Триллер

Я плююсь пеплом

Когда происходит что-то значимое – или нечто, что просто глубоко запало в память – люди ищут предпосылки, начало и конец. Всё должно иметь свою Значимость, свой Смысл. Ничто ведь не происходит просто так. Всему должны быть Причины. Так рассуждают люди.

А ещё, разумеется, должен быть Главный Виновник. Не просто козёл отпущения, на которого можно повесить всех собак и забыть о собственных грешках, а некий трансцендентальный злодей, которого послал не иначе как сам Сатана.

Что ж, порой проще начать всё с самого начала. Одна лишь проблема: а где, собственно начало? Жизнь кругла, как шар, и начало с концом в ней являются понятиями относительными. Так что, возможно, придётся углубиться в частности и взять конкретного человека, в конкретном месте, в конкретное время. Ведь, на самом деле, Причины, о которых любят посудачить люди, очень просты. Но как же трудно распознать, что имеет значение, а что - нет.

-1-

Клеймо – странная штука. Его не ставит некто свыше, оно является делом рук людей. Но много ли вы встречали людей, которые оказывались правы? И всё же именно они ставят клеймо. Неважно, заслуженно оно или нет – оно не смывается, не выводится. А если кто и дерзнёт, то окружающие быстро пресекут его попытки. Клеймо стоит выше истины. Неважно, что произошло - люди ни за что не захотят снять метку.

Здесь речь пойдёт не о телесном клейме. Ведь есть и иная печать, которая ставится на тебя с ранних лет, и чью сохранность окружающие берегут с особым тщанием.

Такое клеймо стояло и на мне. Кто-то из людей относился ко мне хуже, а кто-то лучше, но о клейме не забывал никто. Тогда я ещё предпринимал попытки бороться, смыть его. А что поделаешь? Я был молод, полон мечтаний. И, видит Бог, я умел мечтать.

***

- Пойдём! – звал я, да только напрасно тратил силы.

Криста смотрела на меня с лёгким недоверием, переводя взгляд от моей простёртой руки на вершину холма.

- А что там такого? - спросила она непонимающим тоном.

Такого рода вопрос подобен удару кирки о камень - камень, может, и выдержал, но трещина уже появилась. Из Кристы вышел бы хороший шахтёр. Она молотила камень моей уверенности своими вопросами, и запас прочности уже иссякал. И почему я решил, будто Криста любит всякие романтические глупости? Нет, конечно любит, но только на страницах своих дурацких книг.

Всеми правдами и неправдами я затащил-таки её на тот холм. Я сам ходил туда, когда становилось скучно, и посчитал, что для свидания это место подойдёт идеально. Позади был наш городок, а впереди простиралась зелёная равнина. Закаты здесь были особенно красивы - и я как раз подгадал время. Небо стало нежно-розовым, в нём кружили птицы. Вот это, думал я, наверняка расшевелит вечно заторможенную Кристу.

Но куда там... Она так и стояла - существо с глупым лицом и белоснежной кожей. А в глазах читалась скука. Тогда-то и раскрошилась моя уверенность, не выдержав этих ударов. Криста вечно скучала. Чувство юмора у неё походило на зверя, который то и дело впадает в спячку и просыпается раз в сто лет.

Впрочем, я был не умнее. Иначе как меня угораздило влюбиться в такую? Не иначе как из-за белой кожи. Хотя всё было проще: как-то раз мы разговорились, и Криста вдруг показалась мне интересным и неглупым человеком. А заторможенность и молчаливость я списал тогда на то, что она просто боится доверять людям. Так что, в конечном счёте, дураком оказался именно я.

То свидание на холме так ничем и не кончилось. На Кристу пейзаж не произвёл никакого впечатления, разговор не клеился. Пришлось признать своё поражение. Я проводил Кристу до дома и отправился на очередную прогулку. Теперь, когда дела сердечные зашли в тупик, мне хотелось побыть наедине с собой, подумать, почему всё так обернулось и что делать дальше.

Здешние места для размышлений подходили идеально. Но рай, скажу я вам, место скучное. А то и вредное. Ведь, если пичкать лекарствами здорового человека, то он, в конце концов, тоже заболеет. Вот и мы здесь совершенно утратили связь с реальностью. Первое поколение колонистов давно уже отошло в мир иной, и мы все были коренными жителями. А наша планета находилась так далеко на звёздных картах, что её миновали политические потрясения. Даже климат здесь был райским – тёплым, мягким. Думаю, для того, кто в жизни повидал немало бед, это место пришлось бы как раз кстати. Но не для нас, людей, не видевших лиха уже два или три поколения.

Когда нужда и страх исчезли, и наступила эпоха всеобщего благополучия, мы почему-то не стали счастливее. Наверное, это в нашей природе: искать себе врага. А если его нет, то надо его выдумать. Когда я был ребёнком, то в детском саду или первых классах школы всё это выглядело невинными шалостями, детскими забавами. Но чем старше я становился, тем сильнее убеждался, что злость и зависть считаются в нашем мире данностью. Не спорю, дружба была, но на закадычных друзей смотрели с насмешкой. Бескорыстность была если не пороком, то признаком слабоумия. И мы – те, кто не хотел обманывать ближнего – считались эдакими маргиналами или просто отстающими в развитии.

Так что у меня неизбежно появилось клеймо «Не такой, как все» – сначала бледное, а затем, по мере моего взросления, оно становилось всё чётче и чётче. И вскоре это клеймо стало настолько ярким, что люди, казалось, сначала видели его, а уже потом меня. Криста была как раз из таких. Зачем она согласилась со мной встречаться – не знаю. Может, со скуки. Может, из любопытства. Знаю лишь, что Криста в своём мирке не была исключением. Она соответствовала всем идеалам времени. И, будь я хоть наполовину таким же, то – кто знает? – у нас бы всё удалось. Но у меня на лбу стоит печать: «Не такой». «Ага, – думает Криста. – Если у него клеймо, то он, конечно, не такой! Клеймо ведь не врёт». Ей-то что? Это мне приходится переживать последствия.

***

Место для прогулки я выбрал неудачное. Если бы я забрал метров триста на запад, то спустился бы к речке. Может, встретил бы там рыбачащих ребят, поболтал бы с ними. Но вместо этого я, задумавшись, ушёл слишком далеко на север. Пейзаж там тоже был неплох – да только могильные кресты нагоняли тоску. Я вышел к кладбищу.

Где-то здесь покоился мой отец. Думаю, я бы сразу ушёл – зачем мне сдалось кладбище? – но, раз я оказался здесь, то стоило бы навестить могилу. Она отыскалась легко – восьмая в третьем ряду. Я часто сюда приходил, в отличие от мамы. Когда я спрашивал её, почему она так редко навещает могилу, то неизменно получал слезы и невразумительный ответ: «повзрослеешь – поймёшь».

С моего предыдущего визита здесь ничего не изменилось. Я немного постоял, всматриваясь в фотографию на надгробии, а затем забрал засохшие цветы и ушёл. И, конечно же, в голову полезли мысли об отце. Будь он жив, то уж посоветовал бы мне, как поступить. Но с четырнадцати лет я всё решал сам. Да и вряд ли отец смог бы дать толковый совет в отношении такой, как Криста – ведь, в конечном итоге, он и сам носил клеймо «Не такого». Такой же честный человек, чьи добродетели почему-то считались пороками.

Сумерки перешли в ту фазу, когда солнца уже нет, но всё ещё светло – хотя бы настолько, чтобы можно было разглядеть что-нибудь вдалеке. Как всегда в такое время, начинало стремительно темнеть. Я ускорил шаг, потому что не хотел встречаться с кладбищенским сторожем Кэнси – нрав у того был паршивый.

По правой стороне, выше по склону, находилось старое кладбище, где хоронили ещё первопроходцев. Три четверти страшилок, рассказываемых в нашем городке, так или иначе описывали это место. Оно было старым и заброшенным, и раньше мальчишки ходили туда на спор – и ваш покорный слуга в том числе, когда продул пари.

Деревья, которые были посажены на холме ещё в первые годы колонизации, вымахали высотой в несколько десятков метров и зловеще раскачивались на фоне темнеющего неба. Внизу, у их подножья, что-то всколыхнуло листву. Паукообразный силуэт пересёк участок голой земли и скрылся за старыми памятниками.

Я не испугался. Просто потому, что не успел. А когда заплывший обыденностью мозг всё-таки очнулся, то поздно было что-то высматривать. В тот вечер я решил, что это просто движение теней. Ведь, если ты пришёл на кладбище, то просто обязан увидеть что-то жуткое – иначе, о чём потом рассказывать страшным голосом? И я пошёл домой.

Тут бы и забыть обо всём… Да только чёрта с два. Скажу честно: и до этого видал вещи странные, жуткие, пугался их... и тут же забывал. И то видение на кладбище я бы и не вспомнил, если бы, возвращаясь домой, не встретил приятеля.

- Винсент! – радостно сказал Дик, пожимая мне руку. – Чего ты шатался по той стороне? На кладбище, что ли, ходил?

- Ну да. Навещал могилу отца.

- Ага, - кивнул он. – И как Кэнси? Не орал?

- А с чего бы ему орать?

- Ха, - он отмахнулся. - Его, дурака, разве поймёшь? Прибежал тут, весь злобный, и ну орать, что, дескать, на старом кладбище кто-то ямы роет.

Я ответил ему недоумённым взглядом. В памяти сразу же воскрес паукообразный силуэт на холме. А Дик, неправильно истолковав моё удивление, пожал плечами:

- Подумаешь! Ну, звери там завелись, копаются в земле. Что там ещё может быть? Туда уж сто лет никто не ходит!

Вот тебе и новость. Казалось бы - очередная городская страшилка, да только после того зрелища на кладбище смеяться как-то не хочется. Но что мне оставалось? Не рассказывать же о гигантских пауках. Так что я пожал плечами и ответил:

- Да. Звери, наверное.

-2-

С тех пор я заметил, что стал острее воспринимать рассказы о всякой чертовщине. По большей части это была полная чушь, но стоило мне единожды увидеть на холме игру теней (так я тогда думал), как всё обрело некий потайной смысл.

Почва оказалась благодатной, семена были посеяны, и моя паранойя расцвела пышным цветом. И, скажу вам, трудно быть параноиком, да ещё и голословным, в наших местах. Я уже говорил об этом: здесь на каждого найдётся кнут. У нас очень любят разговоры о душе. В душу же и плюют. Поэтому я молчал.

Полицейские вняли просьбам Кэнси и сходили на старое кладбище, но ничего не нашли. А раз ничего не нашли, то и мне нечего было сказать. Но увы, паранойя не становилась слабее. Я думал об этом всё время, и вскоре угодил в свой собственный ад, полный движущихся теней и неясных силуэтов. Нет, я не кричал по ночам - я просто не мог выбросить некоторые мысли из головы. А чем дольше что-то сидит в голове, тем труднее это оттуда вытравить.

Однажды я, утомившись от собственных терзаний, просто взял бинокль да пошёл на кладбище. Залез на дерево, с которого хорошо просматривался кладбищенский холм, и пялился, пока не проглядел все глаза. Ну и?.. Да, там были ямы, причём свежие. На этом достопримечательности и заканчивались – ни пауков, ни людей. И не было никакого движения, разве что кусты покачивались на ветру. Так что я угробил целый день, но так ничего и не нашёл. И вы думаете, я успокоился? Ну да, держи карман шире.

Одно хорошо – вскоре я оказался слишком занят, чтобы и дальше гоняться за туманом. Иначе меня, в конце концов, скрутили бы заботливые соседи, и ваш покорный слуга до конца дней своих пил бы таблетки в сумасшедшем доме.

***

Причина моей внезапной занятости заключалась в том, что нас навестила Космическая Кавалерия Земного Доминиона. Думаю, все мы удивились, получив известия о скором визите. На звёздных картах наша планета – без имени, но с номером 45DE92 – находилась на самом краю владений космической сверхдержавы. Зачем мы вдруг им понадобились – неизвестно.

Я помню тот день, когда в небе появились корабли. Было прохладно, но солнечно, и все мы, сложив ладони козырьком, смотрели вверх. Не было никакого шума – ни грохота, ни рёва – и чёрные громады парили, как облака. Их было много, где-то за сотню. Небосклон как будто покрылся чёрными звёздами. Занятное было зрелище.

Нам ничего не объясняли. Начали поступать приказы, один за другим, и все они касались нас, гражданских. Молодёжь – в том числе и меня – забирали в строительные бригады. Мы занимались чёрной работой: рыли котлованы, подвозили стройматериалы, налаживали коммуникации. Остальным занимались военные инженеры. Эта странная активность настораживала всех, но никто не беспокоился по-настоящему. Думается мне, дело было в том, что работа протекала в спокойной обстановке. Военные не создавали никакой паники, не было ни суеты, ни криков. Мы работали по графику, спокойно, размеренно – ровно по восемь часов, не более. Нам хорошо платили и даже кормили за государственный счёт. В небе не летали истребители, по земле не ездили танки. Даже солдаты не были вооружены.

Я впервые насторожился на вторую неделю работы, когда мы начали строить бомбоубежища. Если до этого всё выглядело так, будто мы просто расширяем колонию, то теперь стало ясно, что мы строим самый настоящий военный городок. Я спросил у офицера, нашего бригадира:

- А зачем нам нужны бомбоубежища?

Он и бровью не повёл. Ответил спокойно:

- Это всегда так в комплексной застройке. Обязательно должно быть убежище. Вдруг авария или природная катастрофа? Не всё же война.

Что ж, я этим удовлетворился. В конечном итоге, три четверти промышленности Земного Доминиона принадлежали армии. И да, комплексная застройка, помимо всего прочего, подразумевала бомбоубежища и оборонные объекты. Жаль лишь, что тогда я не спросил: почему, собственно, комплексная застройка началась только сейчас, спустя почти триста лет после прибытия первопроходцев? Но я решил не докучать офицеру разговорами и вернулся к работе, поскольку лодырничество у нас не поощрялось.

***

Ну, а потом пришли они – мобильные пехотинцы, как их называли.

Я уже не помню всей той несуразицы, которую несли люди на улицах, но одно было совершенно точно: отряд мобильной пехоты отправился не абы куда, а на старое кладбище. Говорили, что кипиш среди вояк поднялся после того, как старик Кэнси пожаловался одному офицеру, будто кто-то разрывает могилы. Думаю, никто, даже Кэнси, не мог предположить, будто такая несуразица обернётся целой военной операцией.

А на следующее утро всё стало гораздо интереснее. На работу никто не пошёл – военные объявили комендантский час, и практически весь посёлок остался сидеть дома.

В небе царило оживление. Корабли выстроились в некий боевой порядок, расползлись в стороны, уступая место судну с длинным, хищно заострённым корпусом. Оно неторопливо пролетело над городком, на несколько секунд затмив солнце, а затем зависло где-то над окраиной. Пару минут всё было тихо, а затем горизонт вдруг озарился ярким, почти белым огнём. Мне показалось даже, будто взошло второе солнце. А затем всё стало, как обычно. Бомбардировщик грузно развернулся и – готов поклясться, вид у него был весьма самодовольный – полетел обратно.

На следующий день народ пошёл поглазеть на место бомбёжки. Кладбищенский холм был на месте... и слава Богу. Потому что больше там ничего не было. Одна лишь земля, какого-то неестественного серого цвета. Ни рельефа, ни могил, ни деревьев. Серая полоса, как уродливый шрам, тянулась вдаль по равнине, где раньше был густой лес.

Моя паранойя опять возликовала, но это были последние мгновения её триумфа. Глядя на выжженную землю, я понял, что если на кладбище кто-то и был, то в таком пожаре он точно не уцелел.

-3-

Как вы представляете себе ангельскую пыль? Только не говорите, что вспомнили о наркотиках. Нет, речь не об этом. Представьте себе снег. Золотистый снег, падающий с неба. Его было много. Он жёгся. И всё, к чему прикасались жёлтые пылинки, горело. Даже асфальт. А в небе взрывались корабли – они расцветали огненными бутонами, и на землю сыпался град из горящих осколков.

Это очень страшно – оказаться под огненным дождём без возможности спастись. Наш дом начинал наполняться дымом, а о том, чтобы выйти на улицу, и думать было нельзя. В конце концов мы с матерью укрылись в подвале и просидели там весь день. Дверь была металлической, сидела плотно и не впускала дым. Вентиляционная система тоже работала на совесть, лишь иногда подпуская запашок гари.

Приложив ухо к одной из труб, можно было услышать, что происходит снаружи. Это стало моим единственным развлечением, потому что радиоприёмник молчал, а мать только и делала, что молилась.

Весь день с поверхности доносился лишь гул да стук обломков кораблей, падающих с неба. Но ближе к вечеру началась настоящая вакханалия: топот, выстрелы, взрывы. И я слушал всё это четыре часа, время от времени бросая взгляд на приёмник. А тот всё молчал и ехидно глядел в ответ фасеточными глазами динамиков.

***

Наверное, я заснул. Голова болела, ноги затекли, во рту пересохло. Это было странное пограничное состояние между дрёмой и сном, когда перед глазами мечутся странные образы, а в голове раздаются чьи-то голоса. Мне казалось, что я до сих пор слышу, как снаружи кто-то бегает и стреляет.

Танец разноцветных огоньков, заменяющий сон, был варварски прерван раскатом грома. Я вздрогнул, распахнул глаза. Спросонья подвал показался каким-то незнакомым, чужим. Тусклый свет лампы резал глаза. То, что я принял за гром, оказалось голосом, доносящимся из радиоприёмника. Он вещал громко и уверенно:

- Внимание. Внимание. Бомбардировка прекращена, враг отброшен. Опасность миновала. За медицинской и гуманитарной помощью проследуйте к распределительным пунктам: больницы Бойлз и Оукс, площадь Клоуз. Тем, кто не может самостоятельно…

Мы вышли из подвала. Всё было совершенно чёрным, только окно без стекла светилось белым квадратом. Крыши больше не было. Потолок сохранился лишь частично; он был похож на крупное решето. Сквозь дыры просвечивало утреннее небо, так и не утратившее своего багрового оттенка. Забавно, но кораблей там не стало меньше, хотя вчера они взрывались, как петарды. А в оконном проёме виднелись сгоревшие дома.

Пепел летал повсюду; он поднимался при каждом шаге, словно пыль. В воздухе витал навязчивый запах - резкий, обжигающий ноздри. Позже я узнал, что это химикат, который распыляли над городом, чтобы потушить пожар.

Улицы изменились до неузнаваемости. Повсюду валилсь обломки, даже ногу поставить некуда. Асфальт стал похож на землю после дождя - весь какой-то выщербленный и неровный.

Но хуже всего - это трупы.

Нет, не человеческие трупы. На асфальте распростёрлись отвратительные паукообразные существа – как то, что я видел на кладбище. Если бы мне пришлось описывать их внешний вид, проще было бы нарисовать. Но если на словах, то... что ж, представьте себе тварь трёхметрового роста - уродливый гибрид паука и скорпиона, облачённый в броню. Когда смотришь на них, то нельзя понять, то ли это живое существо, то ли механизм какой. Одно лишь радовало - они больше не шевелились.

Люди выходили из сгоревших домов, чумазые, усталые, и застывали в немой сцене. Те, что посмелей, подходили поближе, чтобы посмотреть на уродливые тела. Какая-то женщина громко взвизгнула от ужаса. Этот крик стал выражением всех наших чувств. Мы узнали, что мы не одни во Вселенной.

Так мы познакомились с расой Аэ́рдос.

***

Думаю, военные знали о грядущем конфликте. Иначе я просто не могу объяснить это их внезапное появление, строительство военных объектов и потрясающая (для первого сражения с незнакомым противником) боеготовность. Да, они определённо ждали схватки и стягивали сюда силы. Отдельный вопрос – насколько удачен был их первый бой – но со своей задачей они справились. Наша планета стала первым аванпостом в космическом оборонном рубеже.

Несмотря на жуткую разруху, беспорядков не возникло. Один из построенных нами объектов – подземная химическая фабрика – обеспечивал нас неограниченным запасом пищевых рационов, поэтому голод нам не грозил.

Но голод, как выяснилось, был далеко не самой главной бедой, с которой нам предстояло встретиться. Нам ясно давали понять – они вернутся. И та атака «ангельской пылью» не стала последней. После пятого раза я сбился со счёта.

Вся жизнь переместилась в построенный нами же военный городок. Вот тогда мне и стало ясно, ради чего наши бригады копали гигантские котлованы. Всё – и фабрики, и убежища, и ангары – находилось под землёй и защитными плитами. На поверхности оставались лишь зенитные батареи.

Эти зенитки я запомнил на всю жизнь. Из моей строительной бригады военные отобрали пятнадцать человек, в том числе меня. Мы прошли уплотнённые курсы подготовки и превратились в команду техобслуживания. Наша работа распространялась на весь городок, но больше всего возни было именно с зенитками. Каждый раз, когда начинался налёт, они яростно стреляли по противнику, и тот, ясное дело, стрелял в ответ. И, когда бомбардировки заканчивались, мы вылезали на поверхность и принимались чинить покорёженные орудия. Можно сказать, что своё первое техническое образование я получил здесь.

Вскоре начался первый набор в ополчение. Записывались с энтузиазмом. Мне потребовалось время, чтобы понять, что тогда вербовка была для молодёжи скорее делом престижа, а не проявлением желания защитить близких. Вряд ли кто-то из них понимал, что создание ополчения говорит о том, ситуация становится всё хуже и хуже. Скорее всего, новоиспечённые защитники вообще не думали о том, что придётся воевать. Главное, форма да автомат, от которых девушки без ума. А бои... Какие бои? Вояки и так справляются.

Зато нашей бригаде техобслуживания было сделано немало упрёков. Громче всех голосил Джой, который до войны преуспевал лишь в распивании пива, и ему вторила компания таких же, как он, бездельников. Здесь мне вновь напомнили о клейме, о котором с началом войны, вроде бы, все позабыли. Но вот я дал им повод.

- Мы тут жизнями рисковать будем! – надсаживался Джой, багровея от пафоса. Голос у него был мощный, и эта сила подкреплялась неимоверно кретиническими интонациями – такие, наверное, будут у быка, если его вдруг научат говорить.

Есть такое свойство у громких криков – в конце концов, даже нормальные люди начинают воспринимать их всерьёз. А ведь на мне ещё и клеймо: «Не такой». И вот я обнаруживаю, что на меня и прочих ремонтников начинают косо смотреть: дескать, чего это вы, ребята, отсиживаетесь в тылу, пока наши бравые ополченцы рискуют жизнью на передовой?

И я, к стыду своему, поддался. Будь я постарше, то вряд ли меня смогли бы сломить. Но я был в таком возрасте, когда мнение сверстников действительно имело значение. Думаю, все понимали, что я делаю глупость, кроме меня. Офицер, которому подчинялась наша ремонтная бригада, был удивлён:

- Ополчение? Да это же для дураков! У тебя же есть мозги, зачем уходить из бригады?

Но я был непреклонен. А поскольку каждый был вправе вступить в ополчение, то меня, в конце концов, отпустили. И вот я стал «полноценным» защитником родных краёв.

Думаете, нас обучали? Да, ровно три дня, чтобы мы хоть как-то научились обращаться с автоматами. И вот здесь я понял, какую глупость сморозил. Мобильных пехотинцев готовили годами, и они всё равно погибали. А что же мы, которым только и показали, как снимать автомат с предохранителя да перезаряжать?

Моё решение обернулось полным провалом. Я практически положил голову на плаху, а ближе к своим, так сказать, «товарищам», не стал. Какая может быть дружба с заклеймённым человеком? Мало того, я ещё и выбил больше всех очков на стрельбище, когда проходили испытания. В результате я оказался в некой «спецгруппе» (мы отличались от других тем, что стреляли чуточку метче), и меня с другими ребятами невзлюбили за новоприобретённую «элитарность».

Тогда я был очень наивен – думал, будто война изменит таких, как Джой, и они, пройдя испытание огнём, начнут ценить дружбу и взаимовыручку. Не прокатило. Чем хуже шли дела, чем ближе раздавались выстрелы снаружи, тем больше нервничали новоиспечённые ополченцы. Те, что громче всех упрекали меня в трусости, срывались, ссорились и творили неимоверную чушь вместо того, чтобы оставаться на посту. А дезертировать было уже нельзя – за такое наказывали.

Из сборища болванов, тем не менее, отсеялись удивительно хладнокровные личности, которые и составили костяк настоящего, готового сражаться ополчения. Ей-богу, я никак не ожидал, что подслеповатый Скай, настоящий зубрила, окажется таким храбрецом. С описываемых событий прошло уже немало лет, а Скай всё такой же – хладнокровный, расчётливый, не ведающий страха. Как тогда он бежал врагам наперерез, так и сейчас он выводит свои отряды из самых безнадёжных передряг. Думаю, мне повезло, что тогда я оказался рядом с ним.

Другой сюрприз преподнёс Коул, прослывший в нашей школе спортивной звездой. Это был невероятно самовлюблённый и задиристый тип, я просто ненавидел его – и вдруг мы друзья. Когда все остальные в страхе бежали, я и Скай встали насмерть, а вместе с нами остался и Коул. И в один миг оказалось забыто моё клеймо, в один миг были стёрты все границы социальных групп. И так случилось со многими. Прежние враги превратились в друзей – и в каких друзей! Думаю, это единственная хорошая вещь, которую нам преподнесла война.

***

Каждый боец помнит своего первого противника.

Это случилось во время очередной бомбардировки. Аэрдос молотили с такой силой, что изрядно проредили зенитную батарею. Наружу срочно погнали ремонтников, чтобы те хоть как-нибудь залатали брешь в обороне – иначе военному городку конец. А ребята, как и следовало ожидать, тоже угодили под удар.

Настал звёздный час нашего славного ополчения. Пока уцелевшие ремонтники чинили зенитки – ну, те, что можно было починить – мы должны были эвакуировать раненых. «Ангельская пыль» в тот день не сыпала, потому что Аэрдос снова сбрасывали десант. А это означало, что надо было быстро погрузить раненых в грузовики и смыться, пока нас не прижучили, простите за каламбур, гигантские пауки.

На спасательную операцию отрядили мою группу. На каждый грузовик полагалось по два ополченца. Я ехал со Скаем. Шесть машин домчались до места взрыва, и мы впопыхах, даже не оказывая первой помощи, загрузили раненых.

И вот тут началось веселье. Паукам так понравились аккуратные коробочки наших грузовиков, что они побросали свои цели и бросились в погоню. И стреляли они, конечно же, по последней машине, в которой ехали мы со Скаем.

Вот это была поездка... Скай рулил, а я, высунувшись из окна, палил из автомата. С тем же успехом мог и не стрелять – всё равно ни в кого не попал.
А затем рядом разорвался вражеский снаряд. Наш грузовик лихо подпрыгнул и грохнулся набок. Завались он на другую сторону – и я бы уже не писал эти строки.

Было много грохота, скрежета и, конечно же, боли, куда уж без неё. Я ударился - причём несколько раз - головой, плечом, спиной, поясницей и, кажется, даже вырубился на пару секунд. А когда разлепил глаза, то в горячке подумал: «Господи, а как там раненые?».

Подо мной лежал Скай, весь в крови и какой-то неестественно вывернутый. Я подумал тогда, что он погиб, но куда там... Очкарик оказался неимоверно живучим.

Но сейчас он витал где-то в Лимбе, а я оказался один на один с преследователями. Хорошо, что автомат перед падением успел зарядить. И хорошо, что руки и ноги были на месте.

Рядом кто-то топает, звякает покорёженный металл. В окне показывается суставчатая лапа. Она легко рвёт дверь, как салфетку. Тварюга засовывает в кабину безглазую башку.

Я стреляю очередью, практически в  упор. Автомат специальный, без отдачи, кучность огня что надо. Треск – и башка пришельца взрывается, как тыква. Тело бьётся в мощных конвульсиях, раскачивает грузовик. Но вот оно замирает и накрывает своей тушей дверной проём...

Я лежал  в кабине, весь в инопланетных мозгах, и ждал: что же будет дальше? Тварь практически спасла нас своим трупом - пока другие уродцы пытались оттащить тело от грузовика, прибыла подмога. И не какие-нибудь ополченцы, а матёрые пехотинцы. Несколько секунд треска, выстрелов, взрывов – и противника не стало.

Обезображенный труп пришельца отвалили в сторону. В кабину хлынул свет, но его тут же загородила голова в белом шлеме – санитар-стрелок. Пехотинец поглядел на меня из-под забрала:

- Живой?

У меня хватило сил на то, чтобы выдавить:

- Вроде.

Рука в перчатке ухватила меня за воротник и легко, как пушинку, вытащила из кабины. Снаружи стояли, наблюдая, четыре бойца. Пятый стоял чуть поодаль и махал рукой, подзывая другой грузовик.

На сей раз обошлось без всяких внезапных взрывов. Вообще, должен сказать, в тот день всё обернулось неожиданно хорошо, даже слишком. Ни я, ни Скай не получили серьёзных травм, а раненые, несмотря на встряску, остались живы. Всё-таки случаются чудеса.

Пока подоспевшие ополченцы грузили раненых в другой грузовик, ко мне подошёл пехотинец со значком капеллана на броне.

- Это ты его так? - он указал на обезглавленную тварь.

Я как раз пытался счистить с формы содержимое вражеского черепа.

- Угу.

Капеллан поднял забрало и посмотрел на меня.

- И что, не страшно?

- Ну он же сдох. Чего бояться?

- Я имею в виду, тебя это как будто вообще не волнует, - сказал он, ухмыльнувшись. - Обычно людей трясёт, а ты... хе, чистоту наводишь.

Со стороны мобильного пехотинца это ого-го какой комплимент. Но я находился в лёгкой прострации и никаких восторгов не испытывал.

- Ну да, - подтвердил я. - Есть немного.

- Отче! - позвал один из бойцов. - Нам пора!

Капеллан коротко кивнул и снова повернулся ко мне:

- Как звать?

- Винсенте Груос.

- Винсенте, значит, - сказал он. - Как освободишься, сходи к командиру ополчения. Скажи, мол, капеллан Райво тебя вызвал.

-4-

После знакомства с капелланом Райво я узнал, что наша «спецгруппа» уже не является элитой ополчения. Под руководством военных начался набор в отряд, обещавший стать новыми сливками добровольческих объединений. И вот я, удачно пристрелив врага, оказался среди лучших. Вскоре ко мне присоединился Скай, которого я порекомендовал, и который сразил вояк своим хладнокровием. И, разумеется, не обошлось без Коула – армия по нему прямо-таки плакала, с его-то мускулами.

Здесь за нас взялись плотнее. Программа обучения нас насторожила – слишком уж много мы упражнялись с огнемётами и зажигательными гранатами. И учились мы истреблять не гигантских пауков, а некую «биологическую угрозу» – понятие весьма расплывчатое, надо сказать.

Нас явно оберегали - поселили на нижние этажи, не допускали к спасательным и оборонным операциям. Ополченцы, и раньше нас не жаловавшие, теперь смотрели волком, а вслед за ними и прочий гражданский состав стал неприязненно к нам относиться.

В свою бытность ремонтником я, работая на поверхности, не раз замечал, что десантные челноки то и дело летают в сторону выжженного кладбища и ещё куда-то на север, очень далеко. И вот, в последнее  время, они туда просто зачастили. Тогда же и был сформирован наш отряд. А ещё поползли слухи о странной растительности, появившейся в округе.

Да, что-то вновь пошло не так. Сначала нас отрезали от общегородской системы водоснабжения, и с тех пор мы пользовались только очищенной водой в военном городке. И совсем уж запахло жареным, когда повсюду понаставили заграждения, а в бункере ввели жёсткие санитарные меры.

Мы были настолько замордованы военными действиями, что стремительно ухудшающиеся жизненные условия давно стали нормой. Никто не удивлялся тому, что сегодня стало ещё хуже, чем вчера. Однажды я взглянул на календарь, и понял, что прошло всего лишь четыре месяца с того дня, как к нам прибыли военные. Трудно было поверить, что за такой ничтожный промежуток времени было столько всего построено и разрушено. Если бы мне сказали, что всё это длится лет десять, я бы поверил. Но четыре месяца… нет уж, увольте.

Да, в тот день настроение у меня определённо не задалось. Да и радоваться было не с чего: воды стало мало, однообразная еда осточертела, и дня не проходило без какой-нибудь передряги. Особенно злило ощущение подавленной истерики среди гражданских, уже долгое время вынужденных жить под землёй. Безусловно, примерно треть народа успешно адаптировалась и прекрасно выживала под атаками Аэрдос и их «ангельской пылью». Остальные же, утратив сытый (а главное, безопасный) образ жизни, вошли в фазу злости и разочарования. Склоки случались постоянно.

Тем утром меня облаяла престарелая Кармитта Леа – бабка Джоя, нашего «героя-ополченца». Когда я, наконец, от неё отвязался, то отправился навестить Кристу. В десять утра у нас был вылет на задание – на наше первое задание – и меня терзало смутное предчувствие беды. Поскольку мамы со мной уже не было (недавно она умерла от болезни), то я отчаянно искал чьей-то поддержки, а Криста была единственным хоть сколько-то близким мне человеком.

Увы, когда она открыла мне дверь, то сразу стало ясно, что разговора по душам не выйдет. Когда я записывался в ополчение, то думал, что просто сражу её наповал своей храбростью (и формой, конечно). Между нами по-прежнему оставалось чувство какой-то неправильности и неестественности. Что бы я ни делал, Кристу это не трогало. И это меня настораживало. Я думал даже, что у неё есть кто-то другой, но нет – Криста встречалась только со мной. Но тепла, которое обычно возникает между влюблёнными, не было и в помине. Всё чаще я начинал чувствовать себя так, будто влюблён в статую, как Пигмалион.

- Нас скоро заберут на задание, - сказал я. – В десять. Думаю, только к вечеру вернусь. Может, погуляем, пока спокойно?

- М-м-м, - протянула она.

Стоило мне заслышать это «м-м-м», как всё стало ясно.

- Может, как-нибудь потом? - сказала Криста.

Это была такая вежливая форма отказа. Я уже знал, что означает это «как-нибудь потом». Внутри поднялось раздражение, и мой ответ вышел довольно резким:

- «Потом» не будет. Я уйду на задание. И чёрт его знает, что там будет.

И снова в ответ это «м-м-м». А затем гениальное:

- Тогда не знаю… Но ты не волнуйся, всё будет хорошо… Я в тебя верю и всегда с тобой…

            И, когда я размашисто шагал по коридору, расталкивая всех встречных, у меня в ушах всё ещё звучало это «я в тебя верю».

***

Пока мы летели, Ская здорово укачало. Но он, как всегда, мужественно боролся с недомоганием и держался изо всех сил. Коул, никогда в жизни не слыхавший о жалости, подкалывал его на протяжении всего полёта. Впрочем, шутки давно утратили язвительный оттенок. А когда Ская при выходе из челнока стошнило, мы даже рассмеялись.

А веселье в тот день нам понадобилось. На месте работы, помимо отряда мобильной пехоты, нас поджидали вонь, липкая грязь (или слизь) и… трупы. Нет, не трупы уже знакомых нам пауков. Эти, новые, были настолько мерзкими, что Скай точно расстался бы со своим завтраком, если бы не сделал этого ещё на трапе. Описывать этих существ бесполезно, а возьмись я их рисовать (а рисую я неплохо), то получилась бы сплошная клякса, будто кто-то пролил тушь на бумагу. Что можно было сказать наверняка, так это то, что твари были чёрными. Причём настолько, что они, казалось, поглощали свет. Словно существа не от мира всего. Внешне они вообще были нежизнеспособны.

Но хуже всего были отростки. Их было много, они рядами росли на деформированных телах, и с них капала вонючая слизь. Некоторые ещё пульсировали.

- Не бойся, - сказал один из пехотинцев, увидев, как я отпрянул от трупа. – Мы в них столько пуль всадили, что уже не оживут.

Что ж, своё дело солдаты сделали, а теперь настала и наша очередь. От одной только вони становилось ясно, что здесь требуется немедленная и основательная стерилизация. И поверьте, мы не халтурили.

Участок был большой, трупов много, и работа отняла целый день. Мы жгли, мы выжигали. Сваливали в кучи и снова выжигали. Когда стемнело, на челноках зажгли огни, но это было лишним – пламя из огнемётов и так всё прекрасно освещало.

            Последней пыткой была дезинфекция. Она длилась очень долго, с особой тщательностью. Я так надышался химической дряни, что у меня болело горло. А одежда вообще стала похожа на картон. Нас мучила жажда, а вот есть не хотелось вообще – не столько из-за брезгливости, сколько от усталости. Помнится, я упал на кровать и тут же заснул, даже не сняв ботинок.

На самом деле, этот вылет ничем особенным не выделялся. Вскоре он стал одним из многих. Но я считаю его поворотным моментом. Ведь именно тогда мы познакомились  с инопланетной чумой. Вот уж действительно Кара Господня.

***

Одним из тревожных признаков было то, что военные стали собирать новые ликвидационные отряды. Сил нашей группы явно не хватало. Вылеты в опасные зоны участились, работы прибавлялось буквально каждый день. И вскоре я узнал, что наш материк постепенно превращается в один сплошной очаг заражения.

Было утро, и мы вылетели на очередную точку. Когда мы вышли из челнока, то увидели на горизонте сплошную дымовую завесу, через которую даже солнце не пробивалось.

- Что там творится? – спросил я у капеллана.

Райво с тоской посмотрел вдаль.

- Выжигают, - кратко ответил он. – Заражённой земли много.

И её действительно было много. Когда мы, закончив работу, улетали, я увидел, что пожарища тянутся до самого горизонта. А ведь когда-то это была зелёная долина.

***

В бункере снова начали травить байки. Нет, не только о том, что комендант жрёт сдобные булки, пока мы перебиваемся сухими рационами. Воскресли прежние городские страшилки, которые так любили до войны. Поговаривали, будто на новом кладбище кто-то ходит. И что некоторые из могил разрыты.

И неспроста. Вскоре нашу бригаду погнали на кладбище, и мы своими глазами убедились в том, что земля разрыта, надгробия повалены, а в отверстых могилах кишит что-то чёрное. Тогда мы выжгли всё дотла, изведя две цистерны горючей смеси. А потом, когда мы вернулись, нас заперли в тесной комнате и показали наспех сделанный учебный фильм.

Впечатление складывалось мерзостное – и не в последнюю очередь из-за мелькавших на экране тварей. Чёрные, нелепые, они издавали скрежещущие вопли и брызгали серой слизью. В них стреляли, они убегали или падали замертво. Некоторые и вовсе разлетались на куски. А плохо записанный голос за кадром сухо рассказывал о нанитах, которые, попав в мёртвые тела, строят новую моторную систему и даже собственный мозговой центр. Иными словами, мы оказались во власти инопланетного вируса, которому было всё равно, живы мы или мертвы.

Итак, мы открыли для себя ранее неведомые стороны этого нового, враждебного мира. И ощущения были не из лучших.

- Может, эвакуировать гражданских? - предложил Скай.

Райво пожал плечами:

- Некуда их эвакуировать. Материк почти весь заражён.

- Но ведь есть и другие материки, - подал голос Коул. – Что, если по воздуху?

- Мальчик, - Райво скривил губы в грустной усмешке. - Мы едва контролируем воздушное пространство над городом. На прорыв нам сил не хватит.

- А подкрепления?

- Откуда? Мы в блокаде.

Тогда мне показалось, что я нахожусь в слетевшем с рельс поезде, который горящей стрелой несётся куда-то под откос. Я понял, что это конец. Паук поймал муху.

***

Бои превратились в бойню. Колотило без перерыва четыре дня. «Ангельская пыль» сыпала дождём. Из-за непрерывного пожара наверху в бункере было нестерпимо жарко. Зенитная батарея была уничтожена в первые два часа, и никто даже не думал посылать ремонтников. Под таким обстрелом никто бы не выжил.

На пятый день сражение закончилось. Когда мы вылезли наружу, то обнаружили, что в небе почти не осталось кораблей. А земля превратилась в сплошной стеклянный плацдарм, даже трупов не осталось. В некоторых местах обломки кораблей образовывали целые холмы. В военном городке, к примеру, завалило въезд в ангары, и пришлось заводить бульдозеры.

Восполняя потери, военные отозвали почти всех расквартированных в бункере пехотинцев, которые следили за обороной, порядком и санитарией. С нами остались лишь капеллан и четверо бойцов. Стоит ли говорить, насколько ослаб надзор? Из-за того, что дезинфекция была долгой и  неприятной процедурой, большинство людей старались её избегать. Мы гоняли их, заставляли, и поэтому популярность вояк и особенно ликвидаторов давно ушла в минус.

Как я уже говорил, около двух третей гражданского персонала проявляло агрессивную неадекватность. Они оказались из тех людей, которые, угодив в беду, сходят с ума от страха и начинают грызть друг друга. От таких бесполезно ждать, что они объединятся и станут действовать сообща. Единственное, что они точно будут делать вместе, это сходить с ума. Скажи им, что для спасения нужно принести жертву – тут же, не колеблясь, принесут, и даже совесть мучить не будет.

Но я был бы несправедлив, если бы объявил повально всех ненормальными. Ведь  последняя, третья часть гражданского персонала уже усвоила науку выживания и приобрела потрясающую мобильность и приспособляемость. Именно эти люди и смогли пережить то трудное время. Было обидно лишь, что они оказались запертыми в одном месте с теми, кто a priori не прошёл естественного отбора. Сто человек были идеальными кандидатами на выживание, а остальные двести стали грузом, из-за которого мы едва не пошли ко дну.

Когда ты хочешь кого-то спасти, то стоит спросить: хочет ли этот человек быть спасённым? Символически выражаясь, ты не сможешь вытянуть тонущего человека из воды, если он вырывается, брыкается и кусается.

Подобное имело место и в нашем бункере. Расплата за пренебрежение дезинфекцией пришла очень быстро. Кто-то занёс тот самый вирус, который я с друзьями, не жалея горючей смеси, истреблял. И, конечно же, позже виновниками назвали наши ликвидационные отряды.

Вспыхнула эпидемия. Кожа заражённого покрывалась чёрными пятнами, волосы выпадали. На третий день человек слеп, и мучившие его боли усиливались. По всему бункеру разносились крики больных. Не менее громко кричали и родственники.

- У меня там сын! Сын! – вопила одна из женщин, пытаясь ударить стоящего в дверях Ская.

Лазарет, куда уносили больных, был на карантине, и никто, кроме врачей, туда не входил. Публике это очень не нравилось – во многом потому, что больные попросту умирали, и никто не мог им помочь.

Наша бригада быстро стала объектом праведного гнева. Ещё бы, ведь именно мы, по их мнению, принесли заразу на своей одежде и проворонили её. То, что мы не пускали людей к больным, только усиливало конфронтацию.

Зато санитарные меры превратились в массовую истерию. Знали бы вы, какие вспыхивали конфликты... Все подозревали друг друга в нечистоплотности, а заведующих дезинфекцией – в халатности. Одного лишь понять не могли: рыбе, которая оказалась на сковородке, уже поздно думать о воде.

-5-

Несколько дней спустя один из заражённых умер. Его тело подвергли стерилизации и оставили до завтрашних похорон. А через два часа дежурный санитар услыхал, как в морге зашелестел трупный мешок…

Взвыла сирена, ополченцы погнали народ в убежища. А наша бригада натянула противогазы и оцепила сектор. Со стороны морга доносились выстрелы – это пехотинцы зачищали местность. Затем наступила наша очередь. Мы пришли и обнаружили, что дверь сорвана, а стены, пол и даже потолок забрызганы чёрной слизью. На полу, возле каталки, валялось бесформенное чёрное тело. Густая кровь с тёмными сгустками растеклась под ним матовой лужей. Отростки, растущие на спине, всё ещё слабо пульсировали. А на пальце кривой жилистой ноги всё ещё висел ярлычок: «Уильям Бёркин».

Мы выжгли всё к чёртовой матери, извёли горючего больше, чем на гектар земли. Сожгли все трупы, прямо там, на месте. А после каждый по два раза прошёл процедуру дезинфекции.

***

Но не помогло. Тщательно контролируя себя, мы забыли о тех двух сотнях паникёров, которым на правила безопасности было наплевать. И теперь, когда я вспоминаю Джоя с его семейкой, или, скажем, толстопузого крикуна Тёрна, меня обжигает ненависть. Возвращаясь мыслями в те дни, я определённо могу сказать, что мы все могли спастись и обезопасить бункер. Инфекция была нам по плечу – при условии, что все будут соблюдать меры безопасности.

Но семья Гиллеспи решила, что они не «все». Когда их дочь Алесса заболела, то они, зная о карантине, спрятали девочку в своём жилом отсеке. Потом её мать, когда мы встретились двадцать лет спустя, без тени стыда (и даже с гордостью) заявила мне: «Мы хотели быть рядом с дочерью!». Ха, думаю, Алесса это оценила.

Девочка умерла утром, вскоре после того, как остальные члены семьи ушли на работу. Спустя два часа вернулся её брат. Он успел закрыть за собой дверь, прежде чем на него накинулись. Криков никто не услышал. Его наполовину съеденный труп уже трансформировался, когда пришёл отец.

Чтобы прикончить превратившегося Бёркина, едва хватило троих пехотинцев. Так что же могли сделать пять солдат (это вместе с капелланом), когда в жилом секторе объявились сразу три очень голодные твари? Двоих бойцов, насколько я помню, убили сразу. Оставшиеся двое занимались эвакуацией – именно им семьдесят два человека обязаны своими жизнями. Капеллан остался с нашей ликвидационной бригадой.

В тот день снаружи опять сыпала «ангельская пыль», и выйти было нельзя. Единственная надежда была на грузовики. Чтобы они не сгорели, ремонтники накрыли их защитными сетками, предназначавшимися для зениток. Двое оставшихся пехотинцев сажали людей в машины и вывозили их в город, где были всё ещё целы подвалы домов.

Но не все хотели дожидаться своей очереди. Выстрелы с криками становились всё ближе, и люди, устав ждать, бросились к выходу. И там, на своё несчастье, дежурил я.

            Впереди всех бежал Тёрн – пузатый парень лет двадцати восьми. Он всегда претендовал на интеллектуальность, обладал самым громким голосом и лидерскими амбициями. И да, он не любил меня.

            - Стой! – крикнул я, вытягивая руку ему навстречу. – Наружу нельзя, там же «пыль»!

Он со злостью посмотрел на меня:
- Уйди!

Я отпихнул его, и он тяжело шлёпнулся на пол.

- Куда вы лезете? – рявкнул я, пытаясь перекрыть всеобщий галдёж. – Сгорите же!

- Забери у него ключ! – взвизгнула мамаша Джоя.

Тёрн навалился одним из первых и врезал – не без удовольствия - мне по лицу. А следом наскочил... кто бы вы думали? Джой! И он тоже бил меня.

У меня сорвали с цепочки ключ, отпёрли дверь и бросились наружу. Мне пришлось откатиться в сторону, чтоб не затоптали.

            Должен сказать, Джой сгорел как-то быстро. Настоящий человек-факел. А вот Тёрн пылал весьма впечатляюще – видимо, жир был хорошим топливом. По крайней мере, его, истошно орущего, всё-таки заметили выбегающие люди.

Человеческое стадо рвануло обратно, сотрясая пол топотом. Где-то кричал Райво, призывая к порядку, но никто не слушал. Толпа неслась, разделяясь на группки – кто-то зачем-то возвращался в жилой сектор, кто-то в убежища, кто-то в гараж. Некоторые вообще бежали неизвестно куда.

Мать Джоя кричала сорванным голосом, звала сына. Рядом кто-то в истерике катался по полу. А какой-то хрыч пытался ухватить Райво за грудки и орал:

- Почему не приняты меры?! Там людей убивают, а ты тут стоишь!

Капеллан отпихнул его и крикнул, обращаясь ко мне:

- Винсент! Быстро в арсенал!

- А дверь?

- Да чёрт с ней, всё равно никто не войдёт!

Я поднялся с пола и, хромая, побежал. Капеллан, оставив позади орущего старика, поравнялся со мной.

- Что теперь? - спросил я.

- Перекроем коридоры, - сказал он. - Будем держать, пока не кончится эвакуация.

- Но ведь не все  в гараже! Я видел - люди бежали в убежища!

Райво отмахнулся и совсем не по-капеллански ответил:

- Идиотов не спасёшь. Только себя угробишь.

***

Мы оцепили два коридора и встали у дверей. Теперь от гаража нас отделяло несколько помещений. Мы надеялись, что это даст нам пространство для манёвра и позволит выиграть время.

Эвакуация шла мучительно медленно. Грузовикам требовалось полчаса на то, чтобы увезти очередную группу людей и вернуться обратно. Гараж пустел, но на очереди было ещё где-то двадцать семь человек.

И вот кто-то начал скрестись в двери. Я тихо, чтобы не поднимать паники, позвал капеллана. Тот прислушался к доносящимся звукам.

- Готовьте огнемёты, - буркнул он и пошёл обратно в гараж.

Неизвестный гость поскрёбся ещё пару минут, а затем, потеряв терпение, ударил в дверь. И ударил с такой силой, что появилась вмятина. Тогда я понял, что двери их не сдержат. Отступать было некуда. Мой старый кошмар сбылся.

Удар, снова удар. Дверь прогибается. Мы взводим огнемёты. Рядом несколько ополченцев щёлкают затворами на автоматах. Ждём.

Бац! Дверь вырывается из пазов и падает, как скомканная бумага. А за ней всё чёрное, и оно бурлит, кишит... И мы стреляем, не жалеем патронов и горючего. А они всё прут, прут. Не пойму, кто кричит: то  ли мы, то ли они. Всё спуталось в один орущий комок.

Когда нас осталось пятеро, то мы, вместо того, чтобы уйти, закрыли дверь в гараж. Капеллан что-то кричал с той стороны, пытался открыть, но мы вставили клинья. Все понимали, что отступать уже некуда.

Я, Скай и Коул уцелели только потому, что стояли спина к спине и жгли короткими залпами, экономя боеприпасы. Чёрные трупы пылали у наших ног, смердя горелым мясом. А ещё было жарко, адски жарко. Горело всё, что могло гореть, и дым, мешаясь с огнём, заволок коридор.

Было тихо. Но мы не обманулись, потому что знали: мы убили не всех. Поэтому мы ушли подальше от гаража, вглубь жилого комплекса, уводя за собой тварей. Они шли за нами: в дыму мелькали чёрные тени, когти клацали по полу.

Когда мы вынырнули из пожарища, они снова напали: темные силуэты бросились на нас со всех сторон: из дверей, из пламени. И мы, стоя спина к спине, снова поливали их огнём. Мы неплохо в этом поднаторели.

Признаюсь, я помню тот день весьма фрагментарно. Пляска огня и смерти слилась в одно красно-чёрное пятно, из которого ничего нельзя было вычленить. Но были и мгновения, которые забыть просто невозможно.

Мы заходили всё дальше в жилой комплекс, заманивали тварей за собой. Они нападали и, объятые огнём, бежали прочь. Уцелевшие неизменно возвращались. А затем мы обнаружили забрызганную кровью комнату, где лежали растерзанные тела. На них уже появились чёрные пятна, трупы изредка подёргивались. Коул, не задумываясь, окатил их огнём.

- Ты что же, выродок, своих же сжигаешь? – проскрипел кто-то рядом.

Чуть дальше по коридору, в дверях соседней комнаты стояла старуха – бабка Джоя. Она была вся в крови, но что хуже – её кожа уже покрылась чёрными язвами. Одной руки, кажется, вообще не было. Вместо неё пульсировали, мерзко извиваясь, чёрные отростки.

Старуха захлебнулась чёрной слизью, но затем прочистила горло. До меня снова донёсся её голос, теряющий остатки человеческого:

- Будьте вы прокляты. Всё из-за вас. Только из-за вас.

И я нацелил на неё огнемёт. До сих пор не могу сказать, чем я тогда руководствовался – яростью или чем-то ещё – но, когда она, объятая пламенем, заорала, я не испытал ни капли жалости. А когда стихли крики, то я почувствовал настоящее облегчение, будто убил что-то гадкое, противное человеческой природе.

Я хорошо помню свои ощущения: мне жарко, комбинезон весь в поту. Противогаза давно нет, его сорвали в схватке. Я плююсь пеплом. А в голове пусто. Только наши тени пляшут на стенах.

***

С тех пор прошло немало лет. Остатки волос на моей голове давно стали седыми, и руки уже не так сильны, как прежде. Я давно смотрю на мир искусственными глазами – когда-то мне выжгло лицо, так что и я прошёл своё крещение огнём. У меня нет губ, всю нижнюю часть лица занимает динамик модулятора речи. Всё это – атрибуты механоида, элитного солдата Земного Доминиона. Да, как видите, я так и не избавился от печати «не такого».

Долгое время я носил клеймо виновника, того самого трансцендентального зла, о котором говорил в начале своего рассказа. Выжившие из того бункера много лет считали, что заразу занесли именно мы, ликвидаторы. И только недавно мать Алессы Гиллеспи проболталась, утратив осторожность. Теперь камнями побивают её.

Моя возлюбленная Криста погибла ещё тогда, в бункере. Она отказалась верить ликвидаторам, сочла, что в убежище безопаснее. Ну да, ведь мы были заклеймены «не такими», нас не стоило слушать... Что ж, Криста, это было твоё решение. Но ты не волнуйся, всё хорошо. Ведь я в тебя верю и всегда с тобой. М-м-м.

И вот, уже в тысячный раз я иду в атаку вместе со своими солдатами. У меня давно нет губ и языка, но всё же, каждый раз, когда я вижу огонь, то чувствую тот самый привкус пепла.



Похожие публикации:

"Лед и Пламень" Часть 5. "Ключ от судьбы"" Глава 68."Начитавшись старинных сказок…"
Элли находит волшебный механизм. И здесь ее ждет невероятная встреча...
Генератор ненависти
Инопланетное существо вторгается в космическую колонию, чтобы родить и вырастить детёныша - наполовину пришельца, наполовину человека. Из искус...
Винсенте Груос - интервью
Интервью Винсенте Груоса журналу "Люди и время" P.S. Эксклюзив для "Библиотеки Солнца". Нигде ранее не выкладывалось.


Нет комментариев. Ваш будет первым!

Загрузка...












Все представленные на сайте материалы принадлежат их авторам.

За содержание материалов администрация ответственности не несет.


Рейтинг@Mail.ru